|
|
 |
| подробнее... |
В темноте коридора, под малиновый тихонький звук шпор, Студзинский заговорил негромко.
Впечатления? Шпоры потоптались.
Мышлаевский, небрежно и ловко ткнув концами пальцев в околыш, пододвинулся к штабс-капитану и сказал: - У меня во взводе пятнадцать человек не имеют понятия о винтовке.
Трудновато. Студзинский, вдохновенно глядя куда-то вверх, где скромно и серенько сквозь стекло лился последний жиденький светик, молвил: - Настроение? Опять заговорил Мышлаевский: - Кхм... кхм... Гробы напортили.
Студентики смутились.
На них дурно влияет.
Через решетку видели.
Студзинский метнул на него черные упорные глаза.
Потрудитесь поднять настроение.
И шпоры зазвякали, расходясь.
Юнкер Павловский! - загремел в цейхгаузе Мышлаевский, как Радамес в "Аиде". - Павловского... го!.. го!.. го!! - ответил цейхгауз каменным эхом и ревом юнкерских голосов.
И'я! - Алексеевского училища? - Точно так, господин поручик.
А ну-ка, двиньте нам песню поэнергичнее.
Так, чтобы Петлюра умер, мать его душу... Один голос, высокий и чистый, завел под каменными сводами: Артиллеристом я рожден... Тенора откуда-то ответили в гуще штыков: В семье бригадной я учился.
|
